Военная экономика России: тяжелое наследство и хрупкий потенциал перемен

Завершение боевых действий само по себе не снимет накопившиеся экономические проблемы. Они останутся стержнем повестки для любой власти, которая действительно попытается проводить изменения.

Прежде чем перечислять последствия, важно обозначить оптику. Экономическое наследие войны можно описывать через макроцифры, отраслевую статистику или институциональные индексы. Здесь выбран другой ракурс: как всё это почувствует обычный человек и что это будет означать для политического перехода в России. Именно повседневный опыт большинства в итоге определит и реформы, и их политические шансы.

Наследие войны устроено парадоксально. Она не только разрушала, но и порождала вынужденные точки адаптации, которые при благоприятных условиях могут превратиться в опоры для перехода. Речь не о поиске «плюсов» в случившемся, а о трезвом описании стартовой позиции — со всем грузом проблем и вместе с тем потенциальных возможностей.

Несправедливо было бы описывать российскую экономику конца 2021 года как исключительно сырьевую. К этому времени несырьевой неэнергетический экспорт достигал почти 194 млрд долларов — около 40% совокупного вывоза. В нём были металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружения. Это был реальный, годами выстраивавшийся диверсифицированный сектор, который приносил не только доходы, но и технологии, и устойчивое присутствие на внешних рынках.

Именно по этому сегменту война нанесла наиболее болезненный удар. По имеющимся данным, уже в 2024 году несырьевой неэнергетический экспорт сократился до примерно 150 млрд долларов — почти на четверть ниже пикового уровня. Особенно сильно пострадали высокотехнологичные направления: поставки машин и оборудования в 2024 году оказались на 43% ниже показателя 2021‑го. Западные рынки для сложной продукции практически закрылись: машиностроение и авиационные компоненты, ИТ‑услуги, высокотехнологичная химия и другие отрасли лишились ключевых покупателей.

Санкционные ограничения перекрыли доступ к технологиям, необходимым обрабатывающим секторам для сохранения конкурентоспособности. Так именно та часть экономики, на которую возлагались надежды диверсификации, оказалась под максимальным давлением, тогда как нефтегаз, переориентировав потоки, держится относительно устойчиво. Многолетняя попытка снизить зависимость от сырья в результате обернулась ещё более выраженной сырьевой доминантой — причём уже в условиях потери рынков для несырьевого экспорта.

К этому сужению внешних возможностей добавляются прежние структурные деформации. Ещё до 2022 года страна входила в число мировых лидеров по концентрации богатства и имущественному неравенству. Двадцать лет жёсткой бюджетной политики, имевшей свои макроэкономические резоны, означали хроническое недофинансирование большинства регионов: изношенный жилой фонд, отстающая транспортная и коммунальная инфраструктура, дефицит социальных объектов.

Параллельно шла централизация финансов: регионы шаг за шагом лишались налоговой базы и самостоятельности, превращаясь в зависимых получателей трансфертов из федерального центра. Это не только политическая, но и экономическая проблема: местное управление без реальных ресурсов и полномочий неспособно ни создавать нормальные условия для бизнеса, ни формировать стимулы развития территорий.

Институционная среда тоже медленно, но настойчиво ухудшалась: суды переставали быть надежной защитой контрактов и собственности от произвольного вмешательства, антимонопольное регулирование действовало избирательно. Это прежде всего экономическая, а не только правовая проблема: в среде, где правила меняются по усмотрению силовых структур, долгосрочные инвестиции почти невозможны. Там рождаются короткий горизонт, офшорные схемы и уход в серую зону.

Война наложила на это наследие новые процессы, качественно изменив ситуацию. Частный сектор оказался зажат между расширением госбюджета, ростом административного давления и фискальных изъятий, с одной стороны, и разрушением рыночной конкуренции — с другой.

Малый бизнес сперва действительно получил новые ниши — после ухода транснациональных компаний и в сфере обхода ограничений. Но уже к концу 2024 года стало ясно, что инфляция, дорогой кредит и невозможность строить планы перекрывают эти возможности. С 2026 года резко понижен порог применения упрощённой системы налогообложения — фактически это сигнал: место малого предпринимательства в нынешней модели сужается.

Дополнительная, менее очевидная проблема — макроэкономические перекосы, накопленные в результате «военного кейнсианства». Сильный бюджетный импульс 2023–2024 годов обеспечил рост показателей, но этот рост почти не сопровождался увеличением предложения товаров и услуг. Отсюда устойчивая инфляция, которую регулятор пытается сдержать исключительно монетарными методами, не влияя на ключевой источник давления. Высокая ключевая ставка блокирует кредитование гражданских отраслей, но почти не затрагивает военные расходы. С 2025 года рост фиксируется в основном в сферах, связанных с оборонным производством, тогда как гражданская экономика топчется на месте. Этот перекос сам по себе не рассосётся — его придётся целенаправленно выправлять в переходный период.

Формально безработица на рекордно низких уровнях, но за этой цифрой скрывается куда более сложная картина. Оборонный сектор обеспечивает занятость примерно 3,5–4,5 млн человек — до пятой части рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За годы боевых действий туда дополнительно перешли 600–700 тысяч. Зарплаты в ВПК зачастую недостижимы для гражданских предприятий, и значительная часть инженерных кадров, способных заниматься инновациями, занята выпуском продукции, которая в буквальном смысле уничтожается на поле боя.

При этом важно не преувеличивать долю ВПК. Оборонный комплекс — не вся экономика и даже не её большая часть по объёму выпуска. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают работать. Но именно оборонный сектор стал главным драйвером роста: по оценкам, в 2025 году на него приходилось до двух третей прироста ВВП. Проблема не в том, что всё хозяйство стало военным, а в том, что единственный динамичный сегмент производит то, что не создаёт долгосрочных активов и гражданских технологий, а просто исчезает в процессе использования.

Параллельно масштабная эмиграция вымотала наиболее мотивированную и мобильную часть рабочей силы.

Рынок труда в переходный период столкнётся с парадоксом: нехватка квалифицированных кадров в гражданских растущих отраслях будет сочетаться с избытком занятых в сокращающемся оборонном секторе. Переток между этими группами не происходит автоматически: рабочий со станка на оборонном заводе в моногороде не превращается в востребованного специалиста гражданской отрасли по щелчку пальцев.

Демографический кризис тоже не возник с нуля. И до войны Россия сталкивалась с неблагоприятной динамикой — старение населения, низкая рождаемость, сокращение трудоспособной части. Боевые действия превратили управляемый долгосрочный вызов в острый обвал: сотни тысяч погибших и раненых мужчин трудоспособного возраста, выезд молодых и образованных, резкое падение числа рождений. Восстановление требует времени, программ переобучения и продуманной региональной политики. Даже успешные меры здесь будут работать с лагом в десятилетия.

Возникает и особый вопрос: что будет с ВПК, если наступит перемирие, но политический режим останется прежним? Военные расходы, вероятно, снизятся, но не радикально. Логика сохранения «боеготовности» в условиях незавершённого конфликта и растущей глобальной гонки вооружений способна надолго удержать экономику в милитаризованном состоянии. Простое прекращение огня не снимает структурную проблему, лишь слегка смягчает её проявления.

Можно говорить и о фактической смене экономической модели. Расширяется административное распределение ресурсов, усиливается директивное ценообразование, гражданские отрасли подчиняются военным приоритетам, государственный контроль над частным сектором растёт. Это элементы мобилизационной экономики, формирующейся не единственным указом, а повседневной практикой. Так чиновникам проще выполнять спускаемые сверху задачи в условиях нарастающего дефицита ресурсов.

После накопления критической массы таких изменений обратный поворот станет крайне трудным — примерно как в начале советской индустриализации возврат к рыночным практикам НЭПа оказался фактически невозможен.

Есть и динамическое измерение. Пока в России сжигались ресурсы и разрушались рыночные институты, мир не просто сменил конъюнктуру — изменилась базовая логика развития. Искусственный интеллект стал повседневной когнитивной инфраструктурой для сотен миллионов людей. Возобновляемая энергетика в десятках стран уже дешевле традиционной. Автоматизация производства делает выгодным то, что ещё десять лет назад считалось экономически бессмысленным.

Это не те процессы, которые можно «прочитать в отчётах» и спокойно осознать. Это смена реальности, понять которую можно только через участие — через опыт адаптации, ошибки и выработку новых интуиций о том, как устроен мир. В этих практиках Россия в значительной степени не участвовала — не потому, что не знала, а потому, что была отрезана.

Отсюда неприятный вывод: технологический разрыв — это не только дефицит оборудования и специалистов, который можно частично закрыть импортом и обучением. Это культурный и когнитивный разрыв: люди, принимающие решения в среде, где ИИ — уже рабочий инструмент, энергопереход — повседневность, а коммерческий космос — инфраструктура, мыслят иначе, чем те, для кого всё это остаётся теорией.

Преобразования ещё только будут запущены, а мировые правила игры уже другие. «Возврата к норме» нет не только потому, что война разрушила связи, но и потому, что изменилась сама нормальность. Это делает инвестиции в человеческий капитал и возвращение диаспоры не просто желательными, а структурно необходимыми: без людей, понимающих новую реальность изнутри, даже самые взвешенные решения дадут ограниченный эффект.

Несмотря на тяжесть диагноза, позитивный сценарий возможен. Важно видеть не только масштаб повреждений, но и точки потенциальной опоры. Главный запас прочности связан не с тем, что породила война, а с тем, что откроется после её завершения и смены приоритетов: нормализация торговых и технологических связей с развитыми странами, доступ к инвестициям и современному оборудованию, отказ от сверхжёстких процентных ставок. Именно это способно дать основной «мирный дивиденд».

Одновременно четыре года вынужденной адаптации создали в экономике несколько условных опор — это не готовые ресурсы, а потенциал, реализуемый только при определённой институциональной среде.

Первая опора — структурный дефицит рабочей силы и рост оплаты труда. Война ускорила переход к дорогому труду: мобилизация, эмиграция и отток кадров в ВПК резко обострили нехватку людей. И без войны эта тенденция проявилась бы, но медленнее. Это не подарок, а жёсткое принуждение. Однако именно дорогой труд в экономической теории — мощный стимул к автоматизации и модернизации: когда наём работников дорог, бизнес вынужден вкладываться в производительность. Такой механизм заработает только при доступе к современным технологиям. Без них дорогой труд превращается не в модернизацию, а в стагфляцию.

Вторая опора — капитал, который оказался фактически заперт внутри страны. Ранее при первых признаках нестабильности он выводился за рубеж, сейчас значительная его часть остаётся на месте. При условии реальной защиты собственности этот ресурс может стать базой для долгосрочных внутренних инвестиций. Но при отсутствии гарантий капитал уходит в защитные формы — недвижимость, наличную валюту и прочие пассивы. Принудительная локализация превращается в двигатель развития только там, где предприниматель уверен, что его активы не будут произвольно изъяты.

Третья опора — разворот к локальным поставщикам. Под давлением санкций крупные компании начали искать отечественные альтернативы там, где ранее почти всё закупалось за рубежом. Некоторые корпорации сознательно формировали внутристраны новые производственные цепочки, фактически инвестируя в малый и средний бизнес. Так появились зачатки более диверсифицированной промышленной базы — при условии, что конкуренция будет восстановлена и локальные поставщики не превратятся в новые монополии под госзащитой.

Четвёртая опора — расширение политических возможностей для целевых государственных инвестиций в развитие. Долгое время дискуссии о промышленной политике, инфраструктурных программах или крупных расходах на человеческий капитал упирались в почти идеологический запрет: «государство не должно вмешиваться, резервы важнее». Эта установка сдерживала расточительство, но одновременно блокировала и полезные инициативы. За годы войны этот барьер был фактически снят. Возникло политическое пространство для того, что раньше пробить было почти невозможно: для вложений в инфраструктуру, технологии, подготовку кадров. Важно, однако, различать государство как инвестора развития и государство как подавителя частной инициативы, а также сочетать активную политику с разумной бюджетной дисциплиной на реалистичном горизонте, а не требовать немедленной жёсткой консолидации ценой срыва самого перехода.

Пятая опора — расширившаяся география деловых контактов. В условиях ограничений бизнес, включая частные компании, нарастил связи со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Это результат вынужденной адаптации, а не продуманной стратегии, но эти связи уже существуют — у конкретных людей и фирм. При смене политических установок они могут стать платформой для более равноправного сотрудничества, в отличие от текущей модели, где страна в значительной мере продаёт сырьё с дисконтом и закупает импорт с наценкой.

Все перечисленные опоры работают только в комплексе и при выполнении целого набора условий — правовых, институциональных, политических. У каждой есть и обратная сторона: дорогой труд без доступа к технологиям оборачивается стагфляцией, запертый капитал без правовых гарантий — мёртвыми активами, локализация без конкуренции — новыми монополиями, активное государство без контроля — очередной рентной системой. Недостаточно просто «дождаться мира» и надеяться, что рынок автоматически всё отрегулирует. Нужна осознанная настройка среды, в которой этот потенциал сможет раскрыться.

Есть ещё одно измерение, часто выпадающее из поля зрения при разговоре о структуре экономики. Восстановление — не только технический процесс. Его политический исход будут определять не узкие элиты и не активные меньшинства, а так называемые «середняки» — домохозяйства, чья жизнь зависит от стабильных цен, доступности работы и предсказуемости повседневного распорядка. Это люди без жёсткой идеологической позиции, но с высокой чувствительностью к любым резким сбоям привычной жизни. Именно они обеспечивают повседневную легитимность порядка — и по их ощущениям новая система будет либо получать поддержку, либо её терять.

Важно точнее понимать, кого можно отнести к «бенефициарам» военной экономики. Речь не о тех, кто был заинтересован в продолжении боевых действий и зарабатывал на них напрямую, а о более широких социальных группах, чьё текущее благополучие связано с военными расходами.

Первая группа — семьи контрактников. Их доходы напрямую завязаны на боевые выплаты и надбавки и после окончания войны неизбежно заметно сократятся. Речь идёт о миллионах людей.

Вторая группа — работники оборонной промышленности и смежных производств, около 3,5–4,5 млн занятых (с семьями — до 10–12 млн человек). Их рабочие места держатся на оборонном заказе, но многие обладают реальными инженерными и производственными компетенциями, которые при продуманной конверсии могли бы быть востребованы в гражданской экономике.

Третья группа — владельцы и сотрудники гражданских производств, для которых в новых условиях открылись ниши после ухода иностранных компаний и ограничения доступа к их продукции. Сюда же можно отнести бизнес во внутреннем туризме и общепите, где спрос вырос из‑за сокращения выездных возможностей. Назвать этих людей «выигравшими от войны» некорректно: они решали задачу выживания экономики и сформировали навыки, которые при переходе могут стать важным активом.

Четвёртая группа — участники серой логистики: предприниматели, выстраивавшие альтернативные каналы поставок и параллельный импорт, помогая производителям продолжать работу в условиях жёстких ограничений. Здесь напрашивается параллель с 1990‑ми, когда, с одной стороны, возник челночный бизнес, а с другой — целая индустрия бартеров и взаимозачётов. Это была весьма прибыльная, высокорисковая сфера деятельности в полулегальной зоне. В более здоровой институциональной среде эти навыки могут начать работать на развитие — подобно тому, как легализация частной инициативы в начале 2000‑х изменила роль части предпринимателей.

Точных данных для оценки численности третьей и четвёртой групп нет, но можно предположить, что совокупно, с учётом семей, речь идёт минимум о 30–35 млн человек.

Отсюда вытекает ключевой политико‑экономический риск переходного периода. Если для большинства он обернётся падением реальных доходов, ускорением цен и ощущением растущего хаоса, демократизация будет восприниматься как режим, принёсший свобод больше меньшинству, чем большинству, а большинству — инфляцию и неопределённость. Именно так многие запомнили 1990‑е, и именно этот опыт подпитывает ностальгию по «порядку», которая долгое время служит опорой нынешней системе.

Это не означает, что ради лояльности этих групп нужно отказываться от реформ. Это значит, что реформы должны проектироваться с учётом того, как они воспринимаются конкретными людьми, а у разных «бенефициаров» военной экономики — разные страхи и потребности, требующие разных подходов.