Российские подростки из разных городов делятся, как за последние годы изменилась их повседневная жизнь из‑за блокировок зарубежных сервисов, «белых списков» и регулярных отключений мобильного интернета. Для них сеть — не дополнение, а базовая инфраструктура общения, учебы и досуга, и любая новая блокировка воспринимается как удар по привычной реальности.
«Я установила „Макс“ только ради результатов олимпиады — и сразу удалила»
Марина, 17 лет, Владимир
По словам Марины, за последний год ограничения в сети стали ощущаться намного сильнее. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение: непонятно, какие сервисы закроют дальше и кто принимает решения, почти не завися от интернета в повседневной жизни.
Во время объявлений о воздушной тревоге мобильный интернет на улице у нее часто полностью пропадает — связаться ни с кем невозможно. Марина пользуется альтернативными мессенджерами, которые работают даже при частичных блокировках, но иногда сталкивается с предупреждениями о «небезопасности» таких приложений на устройствах Apple. Несмотря на это, она продолжает их использовать, потому что других стабильных каналов связи на улице практически нет.
Каждый день девушке приходится по несколько раз включать и выключать VPN: включить, чтобы посмотреть ролики в одной социальной сети, отключить, чтобы открыть российские площадки, снова включить — ради видеосервиса. Постоянное переключение утомляет, а многие VPN‑сервисы блокируются, и приходится все время искать новые.
Особенно заметны проблемы с видеоплатформами. Марина говорит, что выросла на одном крупном видеосервисе, который был для нее главным источником информации, и воспринимает замедление и ограничения как попытку «отнять часть жизни». Тем не менее она продолжает получать оттуда новости и смотрит каналы, а также пользуется мессенджерами с каналами и чатами.
Сложности возникли и с музыкой: из‑за новых законов отдельные треки и исполнители исчезают из российских приложений. Раньше Марина пользовалась одним отечественным сервисом, теперь ей приходится переходить на другие платформы или искать способы оплачивать зарубежные стриминги.
Интернет‑ограничения сказываются и на учебе. В периоды, когда работают только сайты из «белых списков», не открываются даже специализированные образовательные ресурсы вроде сервисов подготовки к ЕГЭ.
Сильный удар по общению она ощутила после блокировки популярной игровой платформы Roblox. Именно там Марина нашла новых друзей и долгое время с ними общалась. После запрета они были вынуждены перейти в мессенджеры, а сама игра даже через VPN у нее работает плохо.
При этом Марина не ощущает полной изоляции от информации: почти весь нужный ей контент пока удается посмотреть. Более того, ей кажется, что в некоторых соцсетях стало больше взаимодействия с людьми из других стран. Если в 2022–2023 годах российское медиапространство было заметно замкнуто на себе, то сейчас она чаще видит контент из Европы, например из Франции и Нидерландов. Это связывает с тем, что пользователи все активнее ищут и смотрят зарубежные видео и лучше учатся понимать друг друга.
По словам Марины, для ее поколения обход блокировок стал базовым навыком: все используют сторонние сервисы и не готовы переходить в государственные мессенджеры. В их компании друзья даже обсуждали, где будут общаться, если заблокируют вообще все — доходило до идей с использованием нестандартных платформ вроде Pinterest. У старших, считает она, подход иной: им проще перейти в то, что доступно без обходов, чем осваивать новые технические решения.
Готовность выходить на акции против блокировок Марина в своем окружении не видит. Обсуждать ограничения готовы многие, но до действий дело не доходит: срабатывает страх за безопасность. Пока разговоры остаются в частных чатах, ощущение опасности почти не возникает, но любая публичная активность воспринимается как переход границы.
В школе, рассказывает она, их пока не заставляют переходить на государственный мессенджер «Макс», однако Марина опасается, что давление может появиться уже при поступлении в университет. Однажды ей все же пришлось установить это приложение, чтобы узнать результаты олимпиады: она указала вымышленные данные и запретила доступ к контактам, а затем сразу удалила программу. При необходимости пользоваться «Максом» в будущем она намерена максимально ограничить объем личной информации. Ощущение небезопасности, по словам Марины, подпитывается постоянными разговорами о возможной слежке.
Будущие перспективы она оценивает пессимистично: судя по текущим тенденциям, блокировок, по ее мнению, станет только больше. Все чаще обсуждают сценарий, при котором VPN‑сервисы попытаются заблокировать полностью. В этом случае, считает Марина, искать обходные пути станет гораздо сложнее. Она допускает, что в крайнем случае будет общаться через российские соцсети и обычные SMS или искать новые приложения, и убеждена, что сумеет адаптироваться.
Марина мечтает о карьере в журналистике и старается следить за мировыми событиями, смотреть разные медиа и познавательные проекты. Она верит, что даже в нынешних условиях можно реализоваться в профессии, выбирая сферы, не напрямую связанные с политикой. Девушка хочет работать в России: у нее нет опыта жизни за рубежом, зато есть сильная привязанность к родной стране. Возможность переезда она допускает только в случае серьезных потрясений, вроде крупного международного конфликта, но пока надеется просто адаптироваться к происходящему — и ценит сам факт, что вообще может публично говорить об этом.
«Моим друзьям не до политики: кажется, что все это „не про нас“»
Алексей, 17 лет, Гатчина, Ленинградская область
Для Алексея телеграм стал главным центром жизни: там и новости, и общение с друзьями, и учебные чаты с одноклассниками и учителями. При этом он не чувствует себя полностью отрезанным от интернета — почти все вокруг, включая школьников, учителей и родителей, уже освоили разные способы обхода блокировок. Это стало частью повседневной рутины. Алексей даже подумывал запустить собственный сервер, чтобы меньше зависеть от сторонних решений, но пока до этого не дошло.
Тем не менее ограничения он ощущает постоянно. Чтобы послушать музыку на зарубежном сервисе, нужно включить один VPN‑сервер, затем другой, а для входа в банковское приложение — вовсе отключить VPN, потому что оно с ним не работает. В итоге приходится постоянно «дергаться» между разными настройками.
Страдает и учеба. В их городе интернет, по словам Алексея, отключают почти каждый день. В такие моменты перестает работать электронный дневник, который не входит в «белые списки». Бумажных дневников уже давно нет, и школьники просто не могут посмотреть домашнее задание. Обсуждают его в телеграм‑чатах, там же смотрят расписание, но когда мессенджер работает с перебоями, легко пропустить урок или не узнать о задаче — и получить плохую оценку.
Особенно Алексея раздражает официальная риторика вокруг ограничений. Их объясняют борьбой с мошенниками и заботой о безопасности, но вскоре появляются сообщения о том, что те же мошенники активно действуют уже в «разрешенных» сервисах. Логики в происходящем он не видит. Его задевают и заявления местных чиновников в духе: «вы мало делаете для победы, поэтому свободного интернета не будет».
С одной стороны, к блокировкам постепенно привыкаешь, и многое перестает удивлять. С другой — порой очень раздражает необходимость запускать VPN и прокси только затем, чтобы поиграть или написать другу. Особенно тяжело он переживает моменты, когда чувствует, как страну отрезают от внешнего мира: у Алексея есть приятель из Лос‑Анджелеса, связи с которым стало поддерживать сложнее. В такие минуты речь идет уже не просто о технических неудобствах, а об остром ощущении изоляции.
О призывах выйти на акции против блокировок 29 марта Алексей слышал, но участвовать не собирался. По его впечатлению, большинство испугалось, и массовых выступлений не произошло. Его круг общения — в основном подростки до 18 лет, которые проводят время в игровых чатах, сидят в дискорде через обходы блокировок и почти не интересуются политикой. Доминирует чувство, что происходящее «не про них».
Будущее Алексей представляет расплывчато. Он заканчивает 11‑й класс и хочет «поступить хоть куда‑то». Профессию выбрал утилитарно — гидрометеорологию, опираясь на свои сильные стороны в географии и информатике, но тревожится, что из‑за льгот и квот для участников и семей участников СВО может просто не пройти. После учебы он собирается зарабатывать в бизнесе и не планирует строго следовать специальности.
Идею переезда за границу он рассматривал раньше — мечтал о США. Сейчас максимумом кажется Беларусь: ближе и дешевле. Впрочем, скорее всего Алексей останется в России: здесь привычный язык, знакомые люди и понятная среда, а адаптироваться за рубежом, по его мнению, значительно сложнее. Уезжать он готов был бы лишь в случае персональных ограничений вроде статуса «иноагента».
По его ощущениям, за последний год в стране стало заметно хуже, а дальше будет «только жестче». Пока не произойдет что‑то крупное «сверху или снизу», ситуация будет развиваться в том же направлении. Люди недовольны и обсуждают это, но до реальных действий не доходят — и он их понимает: большинству просто страшно. Если в какой‑то момент VPN и другие обходы перестанут работать полностью, Алексей считает, что это уже будет не жизнь, а «существование» — но и к этому, полагает он, люди в итоге привыкнут.
«Думаешь не об учебе, а о том, как вообще добраться до нужной информации»
Елизавета, 16 лет, Москва
Для Елизаветы мессенджеры и онлайн‑сервисы давно перестали быть «дополнительной опцией» — это ежедневный минимум, без которого сложно представить ни учебу, ни общение. Ее раздражает и тревожит необходимость каждый раз что‑то включать, переключать и настраивать, особенно когда она не дома.
Девушка много занимается английским и старается общаться с людьми из других стран. Когда собеседники спрашивают ее о ситуации с интернетом в России, ей странно осознавать, что где‑то пользователи даже не представляют, что такое VPN и зачем его включать для каждого отдельного приложения.
За последний год, по ее словам, стало особо тяжело, когда в городе начали отключать мобильный интернет на улице: перестают работать не отдельные приложения, а все сразу. Выйдя из дома, Елизавета иногда фактически остается без связи. Она тратит больше времени, чем раньше, на каждое действие: не все подключается с первого раза, приходится переходить в другие соцсети вроде VK, но там есть далеко не все ее друзья. В результате любое перемещение по городу ломает привычное общение.
VPN и другие обходные инструменты тоже не всегда ведут себя предсказуемо. Иногда есть буквально одна свободная минута, чтобы что‑то сделать, — а соединение не устанавливается ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза. При этом включение VPN стало для нее автоматическим жестом: соединение она может активировать в одно касание, даже не задумываясь. Для телеграма она настроила прокси и несколько серверов и действует по привычной схеме: сначала проверяет, работает ли прокси, если нет — выключает его и включает VPN.
Такая же «автоматизация» касается и игр: любимый шутер Brawl Stars оказался недоступен без обходов, и Елизавета настроила на iPhone отдельный DNS‑сервер. Теперь она по привычке заходит в настройки, включает нужный профиль — и только потом запускает игру.
Учебе ограничения мешают особенно сильно. Видеосервис, где хранится множество учебных роликов, у нее долгое время открывался с перебоями: VPN то «ложился» плохо, то совсем не работал на планшете, где она обычно смотрит лекции по обществознанию и английскому. Вместо того чтобы сосредоточиться на материале, Елизавете приходится думать, как добраться до нужного видео. Аналоги на отечественных платформах, по ее словам, просто не содержат того, что ей нужно.
Для отдыха она смотрит блогеров и тревел‑каналы, следит за американским хоккеем и рада, что появились энтузиасты, переводящие трансляции матчей на русский язык — пусть и с задержкой.
По ее наблюдениям, молодежь в целом лучше взрослых разбирается в обходе блокировок, но многое зависит от личной мотивации. Людям старшего возраста иногда бывает сложно даже с базовыми функциями телефона, не говоря уже о прокси и VPN. Родители Елизаветы неохотно во все это погружаются: мама каждый раз просит дочь настроить ей VPN и объяснить, как пользоваться. Среди ровесников же, говорит она, почти все уже умеют обходить ограничения: кто‑то занимается программированием и пишет себе решения сам, кто‑то просто спрашивает совета у друзей. Взрослые же нередко перекладывают эту задачу на детей.
Вспоминая день, когда у нее перестал работать популярный VPN‑сервис, Елизавета рассказывает, что буквально потерялась в городе: не могла открыть карты и написать родителям, вынуждена была искать Wi‑Fi в метро. Потом она перешла к «крайним мерам»: сменила регион в магазине приложений, использовала номер знакомой из Прибалтики, выдумала адрес и скачивала новые VPN‑приложения. Некоторые работали какое‑то время и тоже «отваливались». Сейчас у нее платная подписка, которую она делит с родителями; она пока более стабильна, но серверы все равно приходится регулярно менять.
Елизавета признается, что перспектива полного прекращения работы VPN выглядит для нее как «страшный сон». Она не понимает, как будет поддерживать связь с друзьями из других стран, особенно из дальнего зарубежья. При этом она верит, что по мере ужесточения блокировок появятся и новые способы обхода: раньше мало кто в России задумывался о прокси, а теперь они стали массовым инструментом.
В марте девушка слышала о планах протестов против блокировок, но ни она, ни ее друзья не решились участвовать: большинство из них еще несовершеннолетние и боятся, что участие в акции может закрыть множество жизненных возможностей. Елизавета отмечает, что в последнее время часто видит истории ровесниц, которые после политических преследований вынуждены эмигрировать и начинать жизнь заново, — и это только усиливает ощущение риска.
Она всерьез думает об учебе за рубежом, хотя бакалавриат хотела бы закончить в России. С детства мечтает пожить в другой стране, интересуется языками и ищет возможность увидеть, «как это — жить по‑другому». Одновременно ее пугает перспектива переезда в одиночку и необходимость полностью менять окружение.
Елизавета надеется, что в России удастся решить проблему с интернетом и в целом изменить ситуацию. По ее словам, люди не могут относиться к войне нейтрально, когда на фронт уходят их близкие. Ее тревожит ощущение, что обществу «не показывают полную картину», а информация все жестче фильтруется законами, запретами и цензурой в кино и литературе. В такие моменты мысли о возможной эмиграции кажутся ей все более реальными, хотя она пока не уверена, действительно ли это единственный путь.
«Когда онлайн‑книги не открываются, приходится идти в библиотеку»
Анна, 18 лет, Санкт‑Петербург
Анна говорит, что официальные объяснения блокировок выглядят противоречиво: формально речь идет о «внешних угрозах», но по тому, какие именно ресурсы закрываются, становится ясно, что ограничения направлены прежде всего на сокращение публичных обсуждений проблем. Иногда она ловит себя на мысли, что мир катастрофически сужается, и с ужасом задается вопросом, «не придется ли через несколько лет общаться голубями».
В повседневности Анна постоянно сталкивается с тем, что ей приходится менять VPN‑сервисы: один перестает работать — она ищет другой. Прогулки с музыкой тоже превратились в испытание: часть треков в российских стриминговых приложениях просто исчезла. Чтобы послушать любимых исполнителей, приходится включать VPN, запускать видеосервис и держать экран смартфона включенным. Из‑за этого она стала реже слушать некоторых артистов: каждый раз повторять сложную последовательность действий банально лень.
Общение с друзьями пока удается поддерживать: с кем‑то они переписываются во VK, хотя раньше Анна почти не пользовалась этой соцсетью. Теперь, по ее словам, приходится привыкать к платформе, интерфейс и контент которой ей не нравятся: в ленте часто всплывают шокирующие и агрессивные материалы.
Учебный процесс тоже замедлился. Во время уроков литературы онлайн‑книги часто не открываются из‑за ограничений, и приходится искать печатные издания в библиотеках. Доступ к специализированным учебным материалам стал намного сложнее. Особенно почувствовала это Анна, когда начала готовиться к поступлению на режиссуру: список литературы по специальности включал зарубежных теоретиков XX века, чьи книги она не смогла найти ни в российских электронных библиотеках, ни на популярных сервисах. Оставался вариант покупать редкие издания на маркетплейсах по завышенным ценам.
Онлайн‑занятия тоже сильно пострадали. Раньше преподаватели нередко бесплатно проводили дополнительные уроки с учениками в телеграме, но после того как его стало сложно использовать, схемы коммуникации посыпались. Каждый пробует новую платформу: то китайский мессенджер, то отдельное приложение для видеозвонков, и у школьников появляется по три параллельных чата — в телеграме, WhatsApp и VK. Чтобы всего лишь спросить домашнее задание или уточнить время занятия, приходится выяснять, где сегодня все собрались и что вообще работает.
Анна признается, что больше всего ее давит постоянное напряжение: несколько лет назад она не могла представить, что смартфон может внезапно превратиться в «бесполезный кирпич». Мысль о том, что в какой‑то момент могут отключить буквально все, вызывает тревогу. Без VPN, по ее оценке, исчезнет большая часть контента, который наполняет жизнь смыслом и делает возможным общение с людьми из других стран. Тогда мир сузится до «дом — учеба — и больше ничего».
«Я списывал информатику через ChatGPT — VPN отвалился, пришлось искать другой сервис»
Егор, 16 лет, Москва
Егор говорит, что необходимость постоянно пользоваться VPN уже не вызывает у него сильных эмоций: к этому просто привыкли. Но в быту это по‑прежнему мешает: зарубежные сайты без VPN не открываются, а некоторые российские с ним, наоборот, перестают работать, и приходится бесконечно включать и выключать соединение.
Серьезных сбоев в учебе он не вспоминает, но рассказывает показательный случай: на контрольной по информатике он решил списать, отправив задание в нейросеть, — та успела ответить, но не успела выдать готовый код, потому что VPN внезапно отключился. Задачу Егор в итоге решил через другую нейросеть, которая работала без VPN. Иногда, признается он, он сам использует сбои связи как предлог, чтобы «не заметить» сообщение от репетитора и пропустить занятие.
Помимо мессенджеров и нейросетей, ему регулярно нужен видеосервис: и для учебных роликов, и для просмотра фильмов и сериалов. Недавно он, например, пересматривал фильмы киновселенной Marvel в хронологическом порядке. Иногда Егор находит нужный контент на российских платформах и видеосервисах в соцсетях, но по привычке часто пользуется зарубежными площадками через VPN. В соцсетях он периодически заходит и в инстаграм, и в тикток через обходные приложения, а книги читает либо на бумаге, либо в российских электронных сервисах.
Из способов обхода ограничений он использует только VPN, хотя знает, что его друзья скачивают специальные модифицированные приложения мессенджеров, которые работают без дополнительных настроек.
По его наблюдениям, именно молодежь чаще всего осваивает обход блокировок: кому‑то нужно поддерживать контакты с друзьями за границей, кто‑то зарабатывает на зарубежных платформах и в соцсетях. Егор уверен, что «сейчас без VPN никуда не зайдешь и ничего не сделаешь», кроме разве что офлайн‑игр.
О возможном смягчении блокировки телеграма он слышал и допускает, что власти могут пойти на уступки из‑за общественного недовольства. При этом он не считает телеграм платформой, которая «по умолчанию дискредитирует государственные ценности».
О призывах выйти на акции против блокировок он, по его словам, не знал, и даже если бы знал, вряд ли пошел бы: родители не отпустили бы, к тому же ему это не очень интересно. Егор считает, что его голос все равно не сыграл бы роли, и удивляется идее митинговать конкретно «за телеграм», когда есть гораздо более серьезные проблемы — хотя признает, что, возможно, «с чего‑то начинать все равно надо».
Политика его в целом не привлекает: он видел ролики с эмоциональными спорами политиков, криками и взаимными оскорблениями и не хочет вдаваться в детали. Считает, что кто‑то должен заниматься политикой, чтобы страна не скатывалась к крайностям, но сам интереса к этому не чувствует. Сейчас он готовится сдавать ОГЭ по обществознанию и признает, что именно политическая часть предмета дается ему хуже всего.
В будущем Егор хочет стать предпринимателем: это решение он принял еще в детстве, наблюдая за дедом‑бизнесменом. О том, насколько комфортно вести бизнес в современной России, он пока задумывался мало, но полагает, что многое зависит от конкретной ниши и конкуренции.
Он отмечает, что блокировки по‑разному влияют на бизнес: кого‑то лишают доступа к зарубежным сервисам и аудитории, а кому‑то ограничения, напротив, создают окно возможностей, когда крупные международные бренды уходят с рынка, освобождая место для локальных игроков. При этом Егор признает: для тех, кто зарабатывает на зарубежных платформах и приложениях, постоянный риск внезапного отключения и потери дохода — источник постоянного стресса.
О переезде из страны он задумывался не слишком серьезно. Ему нравится жить в Москве: он считает, что город по уровню сервиса и безопасности обгоняет многие европейские столицы — здесь можно заказать услуги даже ночью, а инфраструктура удобна и знакома. Разница в ментальности и привязанность к близким, по его словам, сильнее любых преимуществ жизни за рубежом, и он не хотел бы навсегда уезжать.
«Это было ожидаемо, но до сих пор выглядит как абсурд»
Ирина, 17 лет, Санкт‑Петербург
Ирина начала активно интересоваться политикой еще в 2021 году, во время протестов после ареста известного оппозиционного политика. Старший брат погрузил ее в повестку, она стала внимательно следить за происходящим, а с началом войны новостной поток, по ее словам, превратился в нескончаемый поток «ужасных и абсурдных» сообщений. В какой‑то момент ей диагностировали тяжелую депрессию, и она сознательно сократила потребление политических новостей, чтобы не разрушать себя изнутри.
Сейчас она старается не тратить эмоции на решения властей и не реагировать на каждую новую меру. Блокировки вызывают у нее скорее нервный смех: они были ожидаемы, но от этого не выглядят менее нелепо. Ирина подчеркивает, что выросла в эпоху интернета: уже в начальной школе у нее был сенсорный телефон с доступом в сеть, и теперь почти вся жизнь завязана на приложениях и соцсетях, которые поочередно блокируют или замедляют. Особенно ее поражает, что под санкции попадают даже безобидные сервисы вроде международной шахматной платформы.
Последние годы телеграмом пользуются все ее родные, включая родителей и бабушку. Брат живет в Швейцарии, и раньше они спокойно созванивались через мессенджеры, теперь же вынуждены искать обходные пути: ставить прокси, модифицированные приложения, DNS‑профили. Многие из этих технических решений собирают и передают данные, но, как отмечает Ирина, для многих они все равно кажутся безопаснее, чем некоторые отечественные сервисы.
Со временем у нее выработалась привычка постоянно включать и выключать разные обходные инструменты, и это уже почти не требует усилий. На ноутбуке она установила специальную программу, которая перенаправляет трафик нескольких ключевых сервисов в обход российских серверов, чтобы те работали стабильно.
Блокировки мешают и учебе, и отдыху. Классный чат, который раньше был в телеграме, перенесли во VK, а с репетиторами ей пришлось искать новые платформы для созвонов вместо привычного дискорда. Zoom, по ее словам, еще работает терпимо, а вот один из отечественных сервисов видеосвязи «ужасно лагает», и заниматься через него невозможно.
После блокировки конструкторов презентаций Ирина долго не понимала, как готовить качественные материалы для учебы. Сейчас она использует офисные инструменты зарубежной компании, пока они еще доступны, и боится, что и этот вариант однажды окажется заблокирован.
Ирина убеждена, что ее ровесники уже воспринимают умение обходить блокировки как такую же базовую компетенцию, как пользование смартфоном. Без этого значительная часть интернета для них просто не существует. Постепенно в теме разбираются и родители, хотя некоторым взрослым по‑прежнему кажется проще смириться с ограничениями и перейти на менее удобные аналоги, чем осваивать новые инструменты.
В будущее она смотрит с большим скепсисом. По ее оценке, государство вряд ли остановится на уже принятых мерах: «слишком много западного еще можно заблокировать». У нее складывается впечатление, что кто‑то во власти «вошел во вкус», а главной целью становится причинение дополнительного дискомфорта гражданам.
О молодежном анонимном движении, призывавшем к протестам против блокировок в марте, Ирина слышала, но относилась к нему настороженно из‑за противоречивой информации о согласовании митингов. При этом она отмечает, что на его фоне активизировались и другие инициативные группы, которые действительно пытались согласовать публичные акции.
Она и ее друзья планировали пойти на акцию 29 марта, но та не состоялась, а затем обсуждались новые даты и новые попытки согласования, в том числе митинга на площади Ленина в Петербурге. В итоге мероприятие так и не прошло, однако сам факт этих попыток Ирина считает важным: даже если один митинг не меняет ситуацию, людям важно иметь возможность обозначить свою позицию.
Ирина описывает себя как человека с либеральными взглядами, и большинство ее близких друзей придерживаются похожих позиций. Ей важно «хотя бы что‑то сделать», даже понимая, что одиночные действия систему не переломят. Она подчеркивает, что в России участие в митингах сопряжено с куда более серьезными рисками, чем в европейских странах, и поэтому не считает людей пассивными — скорее напуганными.
Будущее для себя в России она почти не видит. Ирина очень любит страну, ее культуру и людей, но не видит, как сможет построить здесь жизнь, если политический курс не изменится. Она планирует поступить в магистратуру в Европе и остаться там хотя бы на какое‑то время, а если в России не произойдет перемен, возможно, навсегда. Для возвращения, по ее словам, нужна смена власти и явное движение в сторону большей свободы.
Она хочет жить в стране, где не страшно вслух говорить то, что думаешь, и где демонстрация чувств на улице не вызывает подозрений и обвинений в «пропаганде». Постоянное ощущение, что любое неосторожное слово или жест могут быть истолкованы как нарушение запретов, сильно бьет по ее и без того хрупкому психическому состоянию.
Ирина учится в 11‑м классе и признается, что не представляет, чего ждать от завтрашнего дня, хотя должна думать о профессии и образовании. Ее преследует чувство морального отчаяния и отсутствия безопасности. Она хотела бы уехать, но не уверена, что у нее получится это сделать в ближайшее время, и надеется лишь на то, что «совсем скоро что‑то изменится» и люди начнут искать достоверную информацию и переосмысливать происходящее.
По ее словам, за последние годы война, репрессии, блокировки и рост ненависти изменили жизнь многих даже далеко от фронта. Подростки, с которыми она общается, рассказывают о потерянных планах, ощущении замкнутого круга и попытках хоть как‑то влиять на будущее — хотя бы осмысленным отношением к информации и поддержкой независимых источников.
«Контент из интернета — это уже большая часть нашей жизни»
Истории подростков из разных регионов России схожи: кто‑то уже сменил несколько VPN‑сервисов, кто‑то учит старших родственников обходить блокировки, кто‑то готовится к учебе за рубежом, а кто‑то не представляет жизни вне родного города, но все они живут в реальности, где доступ к информации и общению больше не воспринимается как нечто само собой разумеющееся.
Для многих из них VPN и прокси стали «фоновым навыком», без которого не запускается ни учебная платформа, ни игровое приложение, ни любимый видеосервис. Они с детства привыкли к открытому интернету и теперь вынуждены постоянно думать не только о школе, экзаменах и будущем, но и о том, как технически обойти новое ограничение и не оказаться в информационном вакууме.
Большинство признается: они боятся выходить на улицу с политическими требованиями, потому что считают риск слишком высоким. При этом почти каждый день слышат в своем окружении недовольство ситуацией и усталость от очередных запретов. Кто‑то верит, что со временем все изменится и страна вернется к более свободной жизни. Кто‑то уже строит планы эмиграции и думает о том, как обустроиться в другой реальности. Но всех объединяет одно: ощущение, что полноценный интернет — это не роскошь, а условие нормальной жизни и возможность видеть мир шире границ собственного двора.
